Агата, Макс и армяне с их недостатками

20 Окт 2015: 13:46. Автор: | Комментариев нет »

На днях исполнилось 125 лет со дня рождения самой читаемой писательницы обоих столетий — Агаты Кристи (1890-1976). Ее литературное наследие включает 60 остросюжетных детективных романов и 19 сборников разнокалиберных рассказов. Книги Кристи были изданы тиражом свыше 4 миллиардов экземпляров и переведены на более чем 100 языков. И кто бы подумал, что в школьные годы и даже несколько позднее у Агаты КРИСТИ определили дисграфию — неумение выразить мысли в письменной форме.

Агата Кристи была замужем дважды. Вторым ее мужем в 1930 году стал сэр Макс Маллоуэн, британский археолог, внесший большой вклад в археологическую науку. Он был специалистом по Ближнему Востоку и уже с 1925 года работал в Уре — одной из древнейших известных цивилизаций и, как считается, местом рождения Авраама. Вскоре после “тихой” свадьбы они направляются работать в Ниневию, в последующие годы он производил раскопки на других археологических памятниках Ирака и Сирии, в частности Нимроде. Агата по несколько месяцев в году находилась на раскопках вместе с мужем. Она не раз отмечала, что муж очень успешно управляет людьми, прежде всего рабочими на раскопках. В 1944 году Макс Маллоуэн руководил очередными раскопками в Сирии, и Кристи, как обычно, его сопровождала. Писать, конечно же, не переставала. В результате появилась веселая, захватывающая и относительно менее популярная книга воспоминаний “Расскажи мне, как живешь” (1946), которую писательница посвятила всем тем простым людям, благодаря общению с которыми она полюбила сирийскую землю. И армянам тоже. Очевидно, никогда до того не общавшаяся с армянами, она как истинный детектив и психолог смогла разглядеть и понять армянский характер и зафиксировать свои наблюдения в нескольких коротких, емких фразах. Такое ощущение, что эти строки написаны в наши дни. Абсолютное попадание в точку. И без лишних слов и лирики. Читатель сможет в этом убедиться, прочтя публикуемые главы из воспоминаний Агаты Кристи.

АРИСТИД

...Я потрясена, как это часто бывало и раньше, принципиальной разницей между расами. Ничто не может различаться больше, чем отношение наших двух шоферов к деньгам. Абдулла едва ли пропускает хоть один день, не попросив аванс в счет своего заработка. Его бы воля, он получил бы авансом все сразу и, как я склонна думать, все это было бы истрачено меньше чем за неделю. С арабским размахом Абдулла спустил бы все в кофейнях. Он бы показал себя! Он бы “создал себе репутацию”!

Аристид, армянин, проявляет величайшее нежелание получить хотя бы пенни из своего жалованья: “Вы сберегите это для меня, Хвайа, до конца путешествия. Если мне будут нужны деньги на какие-нибудь мелкие расходы, я приду к вам”. До сих пор он попросил всего четыре пенса из жалованья — купить пару носков!

Его подбородок теперь украшает пробивающаяся борода, отчего он делается уже совсем похожим на какой-то библейский персонаж. Так дешевле, объясняет он, если не бриться. Экономишь деньги, которые пошли бы на бритвенное лезвие. А здесь, в пустыне, это не имеет значения.

К концу путешествия Абдулла опять будет без гроша и, без сомнения, опять будет украшать собой берег в Бейруте, ожидая с арабским оптимизмом, что Божья милость пошлет ему новую работу. А у Аристида заработанные деньги останутся нетронутыми.

“А что ты хочешь с ними делать?” — спрашивает Макс.

“Они пойдут на то, чтобы купить такси получше”, — отвечает Аристид.

“А когда у тебя будет такси получше?”

“Я буду зарабатывать больше, и у меня будет два такси”.

Я легко могу себе представить, что, вернувшись в Сирию через двадцать лет, я увижу Аристида обладателем огромного богатства и большого гаража, живущим, очень может быть, в большом доме в Бейруте. И даже тогда, смею утверждать, он не станет бриться в пустыне, раз на этом экономится цена бритвенного лезвия.

А ведь Аристид вырос не среди своего народа. В один прекрасный день мы встречаем каких-то бедуинов и они окликают его, он им отвечает, размахивая руками и крича что-то приветливое.

“Это, — объясняет он, — племя Анаиза, я к нему принадлежу”.

“Это как?” — спрашивает Макс.

И тут Аристид своим добрым, счастливым голосом, со спокойной, веселой улыбкой рассказывает свою историю. Историю маленького мальчика семи лет, которого со всей его семьей и другими армянскими семьями турки живыми бросили в глубокую яму. Их полили дегтем и подожгли. Его отец и мать, двое братьев и сестры — все заживо сгорели. А он, оказавшись под ними всеми, был еще жив, когда турки ушли, и позже его нашел кто-то из арабов Анаиза. Они взяли его с собой и приняли в племя Анаиза. Он вырос как араб, кочуя вместе с ними по пастбищам. Но когда ему исполнилось восемнадцать, он отправился в Мосул и там потребовал, чтобы ему выдали документы, подтверждающие его национальность. Он армянин, а не араб. И все же кровное братство сохранилось, и для племени Анаиза он все еще один из них.

НА РАСКОПКАХ

Люди из селения шейха уже начали работу. Теперь начинают появляться люди из соседних селений — по одному, по двое. Есть курды, люди, пришедшие из-за турецкой границы, армяне и несколько йезиди (так называемых дьяволопоклонников) — это мягкие, меланхолического вида люди, склонные оказываться жертвами издевательства остальных.

Организация работы проста. Люди разбиты на команды. Те, кто имеет хоть какой-то опыт работ на раскопе, или те, кто кажется сообразительным и способным быстро обучаться, назначаются работать киркой. Мужчины, подростки и дети, все получают одинаковую плату. Кроме и сверх нее существует (дорогой сердцу восточных людей) бакшиш. То есть выплата небольших сумм денег за каждый найденный предмет.

В каждой группе тот, кто работает киркой, имеет больше всего шансов находить предметы. Когда ему отведен квадрат земли, он принимается за него с киркой. За ним идет человек с лопатой. Он лопатой наполняет землей корзины, которые три или четыре “корзинщика” затем уносят к месту, предназначенному для отвалов. Высыпая землю, они просматривают ее в поисках любых предметов, которые работающие киркой (Qasmagi) и лопатой пропустили, а так как зачастую это мальчишки с острым зрением, то нередко какой-нибудь маленький амулет или бусина приносят им хорошее вознаграждение. Свои находки они завязывают в угол лохмотьев, в которые одеты, чтобы предъявить в конце дня. Изредка они обращаются к Максу с каким-нибудь предметом и в соответствии с его ответом “... сохрани это” или “shiluh, выброси” решается судьба находки.

Прослеживание зданий, когда они обнаруживаются, это тоже тонкая работа, требующая специалиста. Формен обычно берет кирку сам и осторожно прослеживает глиняные кирпичи, но сообразительный, хотя и не имевший раньше опыта, человек с киркой скоро сам улавливает искусство прослеживания кирпича-сырца, и уже вскоре вы слышите, как он уверенно говорит, копая, “Hadha lihn” (это кирпич-сырец).

Наши армянские рабочие в целом самые умные. Но у них есть недостаток — их стремление провоцировать, они постоянно заставляют вспыхивать курдов и арабов. Ссоры во всяком случае почти непрерывны. У всех наших рабочих горячий нрав, и все они носят с собой средства самовыражения — большие ножи, дубинки и некие предметы, напоминающие булаву или южноафриканскую дубинку с тяжелым набалдашником! Головы оказываются разбитыми, рассвирепевшие фигуры схватываются в яростной борьбе, их растаскивают, а Макс громко объявляет правила поведения на раскопе. Всех, кто будет драться, будут штрафовать! “Улаживайте ваши ссоры вне рабочих часов. На работе не должно быть драк. На работе я ваш отец, а то, что отец сказал, должно быть сделано! И я не буду выслушивать причины споров, иначе я бы не мог делать ничего, кроме этого! Для драки всегда нужны по меньшей мере двое, и все, кто будет драться, будут оштрафованы одинаково”.

Люди слушают, кивают головами. “Это правильно. Он наш отец! Не должно быть драк, а то можно сломать что-нибудь ценное, за что дают хорошие деньги”. Драки, однако, все равно возникают. За постоянные драки человека увольняют.

Это, должна сказать, увольнение не навсегда. Увольняют на день, на два, и даже уволенный совсем обычно появляется вновь после следующего дня выплаты денег с требованием принять его на следующую смену.

День выплаты установлен, после нескольких экспериментов, раз в десять дней. Часть людей приходит из очень далеких селений, принося с собой еду. Эта еда (мешок муки и несколько луковиц) обычно кончается за десять дней, и тогда человек просит разрешения сходить домой, так как у него кончилась еда. Один из больших недостатков, как мы обнаружили, это то, что люди не работают регулярно. Как только им заплатили, они бросают работу. “У меня теперь есть деньги. Зачем мне дальше работать? Я лучше пойду домой”. Недели через две, когда деньги истрачены, человек возвращается и просит принять его снова. С нашей точки зрения, это очень неудобно, так как команда, привыкшая работать вместе, гораздо более эффективна, чем новая комбинация.

Французы нашли свой способ борьбы с этой привычкой, которая доставляла им большие трудности, во время работы на железной дороге. Они обычно задерживали половину заработанных людьми денег до следующей выплаты. Это обеспечивало то, что рабочие работали постоянно. Лейтенант советовал Максу принять такую систему, но, обсудив, мы отказались от этой идеи, так как, с точки зрения Макса, это было принципиально нечестно. Люди заработали эти деньги и должны получить их сполна. Итак, нам приходилось терпеть постоянные уходы и возвращения. Это сильно затрудняет работу с бухгалтерской книгой, так как списки приходится непрерывно проверять и изменять.

Приехав на городище в полседьмого, мы делаем перерыв на завтрак в восемь тридцать. Едим яйца вкрутую и лепешки арабского хлеба, а Михель (шофер) обеспечивает горячий чай, который мы пьем из эмалированных кружек, сидя на самом верху городища. Солнце приятно греет, утренние тени придают неправдоподобную прелесть пейзажу с синими турецкими горами на севере и мелкими красными и желтыми цветочками, высыпавшими повсюду вокруг. Воздух чудесно душист. Это один из тех моментов, когда чувствуешь, как хорошо жить на свете. Формены радостно улыбаются. Ребятишки, которые гонят мимо коров, подходят и застенчиво рассматривают нас. Они одеты в невероятные лохмотья, их зубы сияют белизной, когда они улыбаются. Я думаю о том, какой у них счастливый вид и как приятна такая жизнь, как в старых сказках — бродить со стадом по холмам, иногда садиться и петь.

В это время дня так называемые более счастливые дети в европейских странах отправляются в переполненные классы, покидают свежий воздух, садятся на скамьи или за парты, трудятся над буквами алфавита, слушают учителя, пишут уставшими пальчиками. Я начинаю думать, а не станем ли мы лет через сто говорить потрясенным тоном: “В те времена на самом деле маленьких детей заставляли ходить в школу, сидеть в помещении, за партами, по несколько часов в день! Страшно подумать! Маленьких детей!” Курдские женщины веселые и красивые. Они одеваются в яркие тона. У этих женщин на головах яркие оранжевые тюрбаны, одежды у них зеленые, пурпурные, желтые. Головы они держат прямо, они высоки ростом и держатся слегка откинувшись назад, так что у них всегда гордый вид. У них бронзовые лица с правильными чертами, красные щеки и обычно голубые глаза.

У курдских мужчин, почти у всех, есть явное сходство с цветным портретом лорда Китченера, висевшим в детской, когда я была маленькой. Кирпично-красное лицо, большие коричневые усы, голубые глаза, свирепый и воинственный вид!

В этих краях курдские и арабские селения встречаются приблизительно одинаково часто. Они ведут ту же самую жизнь и принадлежат к той же самой религии, но ни на один миг вы не примете курдскую женщину за арабскую. Арабские женщины неизменно скромны и замкнуты, они отворачиваются, когда вы с ними заговариваете, если они на вас смотрят, то только издали. Если они улыбаются, то застенчиво и полуотвернувшись. Одеваются они в основном в черное и в темные тона. И никогда ни одна арабская женщина не подойдет и не заговорит с мужчиной! У курдской женщины нет ни малейших сомнений, что она ничуть не хуже мужчины, скорее лучше! Они выходят из дома и обмениваются шутками с любыми мужчинами, проводя время в дружеских беседах. Они, нисколько не смущаясь, командуют своими мужьями. Наши рабочие из Джераблуса, не привыкшие к курдам, глубоко шокированы.

“Никогда, — восклицает один из них, — никогда не думал, что услышу, чтобы приличная женщина так обращалась к своему мужу! Правда же, я не знал куда смотреть!”

В это утро мои курдские женщины с откровенным интересом рассматривают меня и обмениваются друг с другом фривольными замечаниями. Они очень дружелюбны, кивают мне и смеются, задают вопросы, затем вздыхают, качают головами, постукивая пальцем по губам.

Они явно говорят: “Как жаль, что мы не можем понять друг друга!” Они поднимают складку моей юбки и рассматривают ее с интересом, щупают мой рукав. Они показывают на городище. Я женщина Хвайи? Я киваю. Они обстреливают меня новыми вопросами, затем смеются, понимая, что ответов не получить. Несомненно, им хотелось бы знать все о моих детях и выкидышах!

Они пытаются объяснить мне, что они делают с травами и растениями, которые собирают. А ничего не получается! Еще один взрыв смеха. Они встают, улыбаются, кивают и не торопясь удаляются, смеясь и разговаривая. Они как большие яркие цветы...

Они живут в жалких глиняных хижинах, владея, быть может, всего несколькими кухонными горшками, и при этом их веселость, их смех непритворны. Они находят, несколько по-раблезиански, что жизнь хороша. Они красивы, полнокровны и веселы.

Пристрастность Судьбы особенно заметна в день выплаты. Одни получают большую доплату, другие почти ничего. Звучит много шуток и острот, и все, даже обойденные Фортуной, веселы. Высокая, красивая курдская женщина подбегает к мужу, который пересчитывает то, что получил.

“Что ты получил? Покажи мне!” — без всякого зазрения совести она хватает все и уносит.

Утонченного вида арабы деликатно отворачиваются, шокированные таким неженственным (и немужественным) поведением!

Курдская женщина вновь появляется из своей глиняной хижины и в полный голос поносит мужа за то, как он отвязывает осла. Курд, большой красивый мужчина, грустно вздыхает. Кто бы захотел быть курдским мужем?

Есть поговорка, что если вас в пустыне ограбит араб, он вас изобьет, но жизнь оставит, а если ограбит курд, то он убьет просто ради удовольствия! Может быть, то, что дома он заклеван женой, и стимулирует его свирепость вне дома!

С наступлением жаркой погоды ссоры между нашими рабочими делаются тоже жарче. Макс увеличивает штраф за разбитые головы и в конце концов приходит к отчаянному решению. Каждое утро перед началом работы люди должны сдать свое оружие. Это очень непопулярное решение, но, хоть и неохотно, люди соглашаются. Под наблюдением Макса дубинки, булавы и длинные убийственного вида ножи передаются Михелю, который запирает их. На закате их возвращают владельцам. Это трата времени и сил, но по крайней мере наши рабочие избегают наиболее серьезных повреждений.

Рабочий-йезиди приходит жаловаться, что он ослаб без воды. Он не может работать без питьевой воды.

“Но здесь есть вода — почему ты не пьешь?”

“Эту воду я пить не могу. Она взята из колодца, а сегодня утром сын шейха бросил в колодец листья латука”.

Йезиди, по своей религии, не должны никогда ни упоминать латук, ни касаться чего бы то ни было, что с ним соприкасалось, так как они верят, что в нем жил шайтан.

Макс говорит: “Ну, я думаю, что тебе сказали неправду. Потому что как раз сегодня утром я видел сына шейха в Камышлы, и он сказал мне, что он там уже два дня. Это тебе сказали, чтобы тебя обмануть”. Собравшимся рабочим оглашается требование прекратить их действия. Никто не должен ни обманывать, ни преследовать рабочих-йезиди. “На этом раскопе все должны быть братьями”.

Вперед выступает магометанин с веселыми глазами.

“Вы следуете за Христом, Хвайя, мы за Мохамедом, но и мы, и вы враги шайтана (дьявола). Поэтому наш долг преследовать тех, кто верит, что шайтан возродится вновь, и кто поклоняется ему”.

“Тогда в будущем исполнение долга будет стоить тебе пять франков за раз!” — отвечает Макс.

Несколько дней после этого мы не слышим жалоб от йезиди.

Эти йезиди странные и на редкость мягкие люди, и их поклонение шайтану (сатане) носит скорее характер умилостивания. Более того, они верят, что этот мир отдан под власть шайтана Богом и что за эрой шайтана придет эра Иисуса, которого они считают пророком, но еще не облеченным властью. Имя шайтана никогда нельзя упоминать, а также нельзя упоминать и слова, звучащие похоже.

Их святилище, Шейх Ади, расположено в Курдских горах вблизи Мосула, и мы его посетили, когда копали недалеко оттуда. Я думаю, что нигде во всем мире не может быть места более прекрасного и более мирного. Вы поднимаетесь извилистым путем далеко в горы среди дубов и гранатовых деревьев, двигаясь вдоль горного потока. Воздух свеж, прозрачен и чист. Последние несколько миль надо преодолеть пешком или на лошади. Говорят, что человеческая природа в этих местах так чиста, что женщины-христианки могут нагими купаться в ручьях.

А затем внезапно вы выходите к белым шпилям святилища. Все тут спокойно, ласково и мирно. Есть деревья, двор, бегущая вода. Служители с добрыми лицами приносят вам угощение, и вы сидите, наслаждаясь полным покоем, и медленно пьете чай. Во внутреннем дворе вход в храм, справа от него вырезано большое изображение черного змея. Змея священна, так как йезиди верят, что Ноев Ковчег зацепился дном за Джебель Синджар и в нем образовалась дыра. Змей свернулся в кольцо и заткнул дыру, так что Ковчег смог плыть дальше.

И вот мы сняли туфли, и нас провели в храм, при этом нужно аккуратно перешагнуть через порог, так как наступать на порог запрещается. Кроме того, запрещается показывать подошвы ног, а это довольно трудный подвиг, особенно когда сидишь на земле, скрестив ноги.

Внутри храма темно и прохладно и струится вода священного источника, про который говорят, что он сообщается с Меккой. В этот Храм в торжественные дни вносят Изображение Павлина. Павлин, по словам некоторых, избран представлять шайтана потому, что это слово больше всего непохоже на Запретное Имя. Во всяком случае Ангел-Павлин религии йезиди — это именно Люцифер, Сын Утра.

Мы вышли и снова сели в прохладной тишине и покое двора. Нам обоим казалась ненавистной мысль о возвращении из этого горного убежища в сутолоку нашего мира.

Шейх Ади — это место, которое мне никогда не забыть, как не забыть и того покоя и умиротворения, которые овладели тогда моей душой...

Глава йезиди, Мир, однажды посетил наши раскопки в Ираке. Это высокий человек с печальным лицом, одетый во все черное. Он одновременно и Папа, и Вождь, хотя, по общему мнению, этот конкретный Мир в полной зависимости от своей тетки Хатун святилища Шейх Ади, и своей матери, красивой честолюбивой женщины, про которую говорят, что она держит сына на наркотиках, чтобы держать власть в своих руках.

По пути через Джебель Синджар мы нанесли визит шейху йезиди Синджара, Хамо Шеро, очень старому человеку, которому, как говорят, девяносто лет. Во время войны 1914-1918 годов сотни армян-беженцев бежали от турков и получили убежище в Синджаре, что спасло им жизнь.

Очередные яростные разногласия возникают из-за дня отдыха. День после выплаты денег всегда выходной. Магометане заявляют, что раз на раскопе магометан больше, чем христиан, то в качестве выходного должна быть выбрана пятница. Армяне в любом случае отказываются работать по воскресеньям и говорят, что раз раскопки ведут христиане, то выходным должно быть воскресенье.

Сейчас же началось возмущение! Как! Неужели все они, благородные мусульмане, должны быть подвергнуты оскорблению и принесены в жертву жалкой кучке из двадцати армян-христиан? Свирепый джентльмен по имени Аббас Ид пытается организовать стачку. Затем Макс произносит речь, заявляя, что если ему захочется иметь выходной в воскресенье, понедельник, вторник, среду, пятницу или субботу, то в этот день выходной и будет. Что касается Аббас Ида, то пусть он никогда больше не показывает своего лица на городище. Армянам, которые торжествующе посмеиваются, нарываясь на то, чтобы их всех поубивали, приказано попридержать языки, после чего начинается выплата заработанных денег.

Мы постановили, что выходным будет вторник, который, насколько нам известно, не является праздничным днем ни в одной религии.

ЭКОНОМИЯ

Субри после нескольких бессонных из-за зубной боли ночей просит отпуск, чтобы съездить на поезде в Алеппо и сходить к зубному врачу. Он возвращается через два дня сияя.

Его отчет о событиях таков:

“Я иду к врачу. Я сажусь в кресло. Я показываю ему зуб. Да, говорит он, его нужно удалить. Сколько, говорю я. Двадцать франков, говорит он. Это нелепо, говорю я и ухожу из его дома. Я снова прихожу к вечеру. Сколько? Восемнадцать франков. Я снова говорю, нелепо. Все это время боль усиливается, но нельзя же позволять себя грабить. Я прихожу на следующее утро. Сколько? Все еще восемнадцать франков. Снова днем. Восемнадцать франков. Он думает, что боль меня победит, но я продолжаю торговаться! И под конец, Хвайя, я победил”.

“Он сбавил цену?”

Субри качает головой.

“Нет, он никак не сбавлял, но я очень хорошо сторговался. Ладно, говорю я. Восемнадцать франков. Но за это ты должен удалить не один зуб, а четыре!”

Субри со вкусом хохочет, так что видны несколько дыр от зубов. “Но другие зубы болели?”

“Нет, конечно, нет. Но когда-нибудь они бы начали. Теперь они не могут. Их удалили, и за цену одного”.

ПРОФЕССИОНАЛ

Наш кот появляется во время обеда. Я никогда не забуду этого кота! Это действительно, как обещал Хамуди, в высшей степени профессиональный кот. Он знает то дело, для которого его наняли, и выполняет его как истинный специалист.

Пока мы обедаем, он, сжавшись в комок, сидит в засаде за упаковочным ящиком. Если мы разговариваем или двигаемся или создаем слишком много шума, он бросает на нас недовольный взгляд.

“Я должен вас просить, — говорит этот взгляд, — вести себя тихо. Как я смогу работать, если вы будете мешать?”

И выражение кота настолько свирепо, что мы тотчас слушаемся, разговариваем шепотом и едим, стараясь не брякать тарелками и стаканами.

Пять раз за время обеда появляется и бежит по полу мышь, и пять раз кот совершает прыжок. Дальнейшее происходит незамедлительно. Нет никаких западных проволочек, никаких игр с жертвой. Кот просто откусывает мыши голову, прожевывает ее, а затем переходит к остальному телу! Выглядит это довольно жутко и совершенно по-деловому.

Кот живет у нас пять дней. После этих пяти дней ни одной мыши не появляется. Затем кот покидает нас, а мыши никогда не возвращаются. Я никогда ни до, ни после не видала такого профессионального кота. Мы его совершенно не интересовали, он никогда не требовал ни молока, ни доли нашей пищи. Он был холоден, научен и нелицеприятен. В высшей степени профессиональный кот!

"Новое время"

Другие статьи категории "Диаспора":
Loading...
Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Twitter-новости

Найдите в админке сайта панель Directory News - Настройки, блок Нижний блок - Виджеты социальных сетей

Добавьте в него виджет Твиттера или виджет вашей группы в любой из социальных сетей.

Наши партнеры
Читать нас
Связаться с нами
Наши контакты

hayastannews@yahoo.com

+374

О сайте

При полном или частичном использовании материала ссылка на HayastanNews.Com обязательна, даже если мы ссылаемся на другие источники. Мнение HayastanNews.Com может не совпадать с мнением авторов отдельных материалов. HayastanNews.Com не несет ответственности за содержание рекламы.